"An Open Letter to My Mom" A Study | The New Engagement

"An Open Letter to My Mom" A Study

By Marina Palenyy

Dear Mother,

Do you remember that fable you used to read to us about the axe stew? The clever hungry soldier, passing through a scanty village on his way home from the war. How he coyly negotiates with the townspeople for ingredients to add to his infamous axe stew; intriguing them with his charming narration, filling all with delicious anticipation. Not too long after he begins his tall tale, someone’s curiosity drives them to provide our soldier with a rusty cauldron; so, he pensively proceeds to build a flame, then suddenly a pinch of salt materializes, next a few red potatoes appear, another kindly spares a half a quarter pound of beef; while the soldier sweetly hums exquisite promises, “Oh, this axe stew, oh this magical axe! You’ve never tasted anything like it, aren’t you lucky I’m here?” The Axe Stew becomes a legend. And I remember your contagious delight with his wit; that he unified them with his fervent promises. This is how I want to see my words—I want them to feed people.

With your permission, I am determined to write you a letter in English. True, it is a letter I am writing for class (Hi, Tom), but you are my first and primary audience. You are the one I want to bare my soul to. It is a strange phenomenon, to speak my thoughts to you as they are: unadorned, unprocessed. I remember growing up Sanya reprimanding us for speaking English around you in the house – the impolite, graceless gestures that incidentally alienated you. The elder brother defended you fiercely against the moral violence of our assimilation. What comes to mind is your silence with which you seemed to resign yourself to this new inheritance that you were barred from sharing with us. The negative spaces between foreign sounds that denounce the disloyalty in us. How you spoke in your pauses. Yet, before the move, your languages were my first; the pure childhood memories of sound and negotiation of meaning, letters and intonations between the lines. Because of you, I always heard the negative spaces between words; the possibilities of what they might represent if you concentrate enough, all the meanings that have not yet been invented.

The tenderness of language entered first into my ear along with your laughter and then by tracing after you the bolded symbols on the Азбука pages, the numbers that correlated by your touch to each designated finger on my hands: a three always looked like a forked “ш.” How many is that? We sat in church and you played with my fingers, shaping them into new letters, quietly chuckling along with me. Even in your silences, your gestures sang kinesthetically. These are the rare affections knitted into my linguistic consciousness. And what was language but the instrument to play-build a bridge between me and the world? And what is that bridge to carry over? Little remarkable messages in folded notepaper triangles that a child passes discreetly during class: “Do you love me? Do you love me not?”

Now I am in graduate school in New York City, and you still exist comfortably among friends and family in Sacramento where there are many mothers like you: kneading dough in the early morning, going to the market, watering tomato plants and roses along the fence in the early evenings. This is how I envision you when I miss you badly. I remember it well: sometimes your friend Luba stops by unannounced and you drink hot tea on the porch in the dry summer heat together. You still trade recipes, you talk about the latest sales, your quick functional Russian is riddled with English words enunciated with distinction--bizarrely, endearingly. These are the sounds I miss the most. You are the president of not giving a care how you sound. But me, your daughter, as you well know—the prime minister of discretion & utmost vigilance. I am nothing if made entirely of reflection and heed. On the phone with you – grasping at straws, attempting to paint the scene of my new home in New York, to describe my new life, stuttering through languages twice removed. Your pauses pregnant with patience. On the receiving end you laugh tenderly at my disappointment with myself. Oh, if I were more like you.

Eighteen years after assuming this alien tongue, and I am trying to reconcile the conflicting magnitudes (one carrying memories of my past, another a driving force into my future), one perpetually overpowering the other, despite my efforts to police them into harmony. Despite my efforts to mirror your intuitive cadence surging leisurely through the phone lines, I fail miserably. I remember admiring the negative spaces: the absence of laborious effort, the lack of strain—a verbal pirouette. How do I say, “verbal pirouette” in Russian? Or is it more like ballet? What is the metaphor that will better speak to you? Do my words speak to you? Please say yes.

In my head I used to run around back and forth between them and try to understand the undertones and connotations of both our languages, but Ma, I got tired and distracted and lost focus. And I don’t feel too Ukrainian, and I don’t feel too American either; and linguistically I exist on some cosmic spectrum of neither. At times I feel that it is lucky that I can glimpse and see behind both veils, so to say, that I get to relish in the nuance of the particular turn of phrase and the intonation shift and all it entails when you call me Marinka and not Marina. Truth be told, my chest swells at that little “k”. I never told you that. But how do you translate it? How can you begin to salute this holy subtlety? English can never convey the enormity. It doesn’t have the range. It can only borrow a depiction in a roundabout way, and again I find myself disappointed in these fugitive words and these inadequate sentences. How they cannot reach the sky, even as they try.

They try.

When we first moved to California in 2000 and I began to learn English, I was a hyperconscious twelve-year-old, coping not only with the strange teenage psyche but the tension of navigating what appeared to us all as the dangerous world of intense hyper-individualism. I went to school to enter a new dimension of my existence. Then I would come home back to you and exist again, as the daughter you know and love and nurture. But I was changed. I remember you and dad warning us of this evil, that it would try to tempt and capture us. But it was already in our bodies—the contaminated consonants and vowels entered my system like venom. I was compromised from the start.

But we never talked about what happened at school. So, while I labored to master the unruly syntax of academic English, my teachers woodpeckered into my consciousness the imperative of “a personal voice,” the ultimate symbol of this sinister individualism, as though without it I could not function to form a single coherent thought. Like they were inseparable. And all I heard was that my own words in the order that I wrote them were simply insufficient. That I had to appropriate someone else’s voice. Someone smarter than me. Someone more American. What I prioritized was simply to make myself understood by any means necessary, to translate the buzz in my head into something close to reason, to put together sentences that would be received without the quizzical stare, the puzzled halt. I wanted to be sure that my words stringed together in the order that made sense to me, would paint a parallel image in someone else’s mind. In my writing I wanted to prove to myself and my teachers and my peers that I had a mind that was not only inquisitive and “quirky” but that it was thoroughly rational and astute. I wanted desperately to make A+B equate to C, and I wanted to make my reader (whoever he was) see that equation with as much clarity as I did. Moreover, in, and through my writing, I wanted to become a person that made sense.

I still do. When I talk with you on the phone, and you, what my Linguistics professor once called a “sympathetic interlocutor”, are helping me translate my thoughts back to myself. It was my earnestness that I had been refining all those late nights writing and rewriting essay after essay in my room, learning not to stumble over my own words or cough up some unseasoned banality. I pour over the strands of my sentences, tasting and seasoning and adding water and boiling down to the marrow of my idea until it’s right. It is this labor that propels me.

I am trying.

I don’t remember when my obsession with words began. Sometime in college I started to write poetry, but I never could show it to you. The clumsy intimacy of it would be undiplomatic—to have to uncover the insinuations in order to transfer the naked meaning and unclothe my soul—so indelicate. There were secrets that I stored in the folds of my new language, my method of compartmentalizing observations that did not fit in Ukrainian. Had I not concealed these secrets, perhaps they’d stretch in my brain, perhaps they’d burst.

Later, in my early community college years as a writer “of the academy”, I wrote one of my first “serious” essays in which I took permission to write as I thought, without pretense, without holding back the art in my thinking. I tried to mimic your unbridled lyricism, to scatter tone onto the page and see if it would sing like you:

One major part of the old man’s angelic potential is his ability to create irrelevant miracles. While in the real world miracles never happen, Marquez opens to us a world where no mere silliness is to be taken trivially. To the old man are attributed such miracles as making flowers grow out of wounds of lepers, making teeth grow out of a blind man’s mouth, and taunting a paralytic with nearly winning a lottery. A true critical reader will assert that those so-called miracles may very well be mere coincidences, and that the old man never could bring about a supernatural activity. While we may contemplate, we may never know, because on one side we an unruly and oblivious crowd swaying the story this way and that way, and on the other side we have a silent foreigner. Truly Marquez works his own kind of magic to keep the readers absorbed, while he saturates them with sweet and virtuous madness. (“Why the Very Old Many with Enormous Wings Was Magic,” 2009)

I cringe a little sharing this mess. I know you will laugh a little. Maybe tease me some before you sit back and muse at this risky effort on my part to take myself seriously enough to open my mouth so. Even while I wrote it, I knew it would come out at least a little bit contrived, somewhat awkward and fabricated. I didn’t care. I was protesting convention, rules that seemed groundless and dull to me. I was protesting the admissive status quo of academic speech and, hence, thought. I did not want to disappear in the process of my linguistic assimilation. Hadn’t enough of me disappeared already?

Instinctively I knew I was working on something of my own—what it was going to do for me, even if I had to clench my teeth and fight my own deficiency. Everything I did pointed to the hope that if I keep reading the ever-growing list of the greats (some of which you are very familiar with): Dostoyevsky, Plath, Vonnegut, Baldwin, Murakami, Safran Foer, Wright, Lahiri, M. Robinson, Adichie, Salinger, Gogol; and if I keep falling back in love with the intertwining of images, with the careful selection of syllables, the way the words ring in my memory long after the book is put back on the shelf, the way they make my thoughts dance; then perhaps I would produce something of my own, something that would finally satisfy my efforts. I spent years experimenting, improvising, investigating not only what these authors were saying, but how. I spent a lot of time learning to play with sentences and it was through this playing that I ultimately was able to begin to build my own style, one that fit the pattern of my thoughts. My thoughts.

Why take the trouble to chronicle the tedium? Why am I trying to tell you about my history with writing when there is bread to bake and people to see and daily concerns that need attention? Writing for me establishes a sum where at once there were slices, segments, remnants. Questions that I used to hide from you now suddenly beg attention in a new way. Parts of myself that do not reconcile; things that I love, and I hate. Writing gives me an edifice in which to house and arrange my thoughts which at times feel more like a deluge of contexts and conflicting interpretations—an information overload. In writing I could hold an idea and turn it this way and that, studying its angles, the sharp and smooth edges of it, how it touched or irritated other edges in my head. It is like a game of chess we’d play on the kitchen table with Ilya or dad, considering my opponent’s next move. No, it is better than that. I write in order to understand myself as I am wholly. I write in order to make myself understood (Are you understanding me? Is this working?)

You can say I am personally invested. Even in writing this letter. It is another challenge to express myself through rigorous limitations. These limitations, as I understand it, are meant to precipitate creativity. After all, necessity is the mother of invention. That means saying only the most important thing in the best, clearest way possible. That means: typing and deleting, typing and deleting over and over again. That means, “killing your darlings,” as Faulkner says; forsaking mediocrity for the sake of the exceptional: the exceptional word, the reference, the rhythm, the very pathos in the closing line (на память). I am scrupulous to the degree of absurdity because the value of my idea demands it. I insist on it! My writing represents my intellectual blood sweat and tears and it is meant to leave an impact, to get into my head and rearranges things.

I can say, without being dramatic, that writing some essays have changed my own view on my life. The research I did for one paper gave me the context I needed to see that our experiences of coming to the states at a young age had a context and seeing that context clarified a perpetual cloud around that experience. I called that essay, “Transplant Adolescents & Moral Development: The Relationship Between Collectivist Upbringing and Individualist Society Among Adolescent Transplants in Developing Moral Identity” in which I threw myself into the research that gave me, for the first time, an objective look into my own personal history of growing up in a home of Post-Soviet collectivist ethics. I hadn’t even really known a name for that; it was just the way things were in our house, the reasons for our decisions were as old as our values, as old as dirt. Questioning them was futile, even sinful. At the same time, we were surrounded by this highly individualistic Capitalist culture of early 21st Century America, and America compelled us to cross-examine, to connect the dots, to look in the mirror and compare, juxtapose, distinguish and measure out, pit against the next guy, and how do you escape that?

When I read the research, I thought about you a lot. I thought about my own frustrations with your staunch, unwavering differences and what appeared to me as stubbornness to adapt. You never did learn English. I thought a lot about the blaming that permeated the rooms in the house, your resistance and inherent distrust to change, our impatience with that resistance. This research helped me see the bigger picture of your stunning courage. And writing this paper helped me reconcile parts of myself that were confused for so long: the loves and hates waging war inside.

This is the modus operandi in which I want to function as a writer. I want to tell the truth. And it has to start here, in the secret places of my mind. Though I wrote this paper in the highly academic genre preferred by my professor, I still applied the same reflection I use in my own writing. While I discussed what I learned in the research, the entire time I pictured us—clueless, bewildered, disoriented—arguing too much, coming at the same problem from two different perspectives: the parents, the older boys, the younger kids; the ones who remembered our first home and its traditions and the ones who didn’t understand the obsession with observing unfamiliar ceremonies. Ignoring each other’s voices too much. If I could go back in time, I would give you more hugs. I would tell you more often that you are a good mother. A damn good mother (sorry). It wasn’t until I read this paper back to myself after I’ve written it, that I realized the impact it was having on me. The pieces it was rearranging in my own thinking in the way I was seeing my past, and your vital place in it.

When you read, “adolescent,” think “Marina”:

When people say, “culture shock” in discussion of immigrant experience, this is one of the first incidents an adolescent from a collectivist culture must face. The frustrating thing is to observe that a skill such a confrontation that feels so counter-intuitive to the transplant, is one that is often most successful in the situation of conflict. Collectivist group members emphasize “subordination of individual interests to the common good and on the common desire of society members to live in peace with each other” (668); value sensing feelings of others in order to maintain social equilibrium... In individualistic cultures, conflict and identity formation among adolescents go hand on hand, and are essential to development; therefore, it is normalized and supported. Collectivist cultures instead see conflict as counter-productive to development. “These diverging conceptualizations of the developmental tasks in adolescents tie in with the cross-cultural distinction…between the independent self and the interdepend self” (669.) Adolescents from a collectivist society do not receive a manual upon arrival to the US that teaches them these essential skills. What used to feel natural and normalized in the previous community now appears as weak and subordinating. What used to be morally encouraged and noble now is often ridiculous and deemed by peers to be naïve. When the adolescent transplant faces these contradictions, s/he must have the support and the metacognitive knowledge to learn how to adapt to the new dominant culture without it feeling like a betrayal to the core principles of the first culture.

Children who are brought up in that type of culture are groomed and conditioned for the type of society that expects them to possess these qualities for the purpose of a productive society. But what happens to children and adolescents who are conditioned and brought up for the “wrong society”? They must learn to adapt to the society wherein they find themselves. It is imperative for teachers to be prepared to scaffold that learning, without blindly promoting the cultural values of their society and seeking to erase the existing values in the name of assimilation.

These are the sentences that carry the heaviness for me. I can tell you now that I wrote parts of it for my own sake: to address the kid I used to be to you. The clumsy, conflicted, wounded, idealistic kid who didn’t know whether to follow the code of honor or to interrogate the contradictions and violate the balance that you and dad worked so hard to uphold. But how do I build an identity around resisting the very air I breathe? How do I contain both worlds? I am just one person.

I remember being very emotional and calling Dasha after submitting my paper and talking about it for a couple of hours. I was so relieved when she affirmed what I found was so important for me to say, remembering us growing up much in the same ways, wondering the same things, asking the same questions in her own ways. I breathed a sigh of relief. I had investigated the validity of my idea with someone who understood, who would feel what I felt: this tightness in my chest in the face of a colossal revelation. My words did that. But I couldn’t call you. I just didn’t have the language.

This is the writing that I can reread and remember again the significance of my findings. The ideas are clear, they’re not as convoluted, so that tells me I’m getting better. It’s a bit funny; even in this paper I hear a little bit of my instructor from that summer course; but I don’t think that it means I do not have a voice—I think instead, it serves as homage to the impact her teaching left on me. She allowed for me to identify with the material, at times through my own vulnerability in admitting that the experiences outlined in the essay closely resemble my own, and she did not shy away from that vulnerability. I appreciated that trust. And while I do recognize the value of objectivity in writing, I have to acknowledge that if there is a necessary sequence to how writing evolves the writer, vulnerability comes before pragmatism.

Mama, I call myself a writer because it does something very important for me. I want to give myself the impression that language is something to play with—that it, much like my own thoughts, belongs solely to me. That is something you first taught me all those years ago; before America, before our childhood expired, before when exploring was all we gave ourselves to. You would walk us down to the vast green pastures and let us run around in the sunflower fields while you milked our cow Liza, Elizabeth. Who names a cow that? Sometimes we’d stay and swat the flies away from her belly, her eyes, sometimes you sang. You used to talk to her like she was your friend, your equal. You used to ask her for milk. You didn’t have to do that. And you didn’t have to explain it either. There was so much you taught us just from living every day—from waking in the dawn and laying in the evening with a sigh. You made it look so simple when you left your home, first to marry Dad, then 18 years later to become a transplant again in America. You carried your languages like a nightingale in your ribcage from place to place and I imagine you today, still singing its songs, still chirping and fretting like you do.

If I could bring you along in my pocket like that, oh I would. I would.

Your daughter:
forever indebted,
forever admiring,

[Translation by S. P.]s

Открытое Письмо Моем Маме: Изучение

1 Декабря, 2018

Дорогая Мама,

А помнишь ты читала нам сказку о супе из топора? О сообразительном и голодном солдате, который проходя скудный посёлок по пути домой с войны. Как он скромно договаривается с жителями посёлка о рецепте к пресловутому супу из топора; интригуя их своим очаровательным повествованием, наполняя всех восхитительным предвкушением. Вскоре после того, как он начинает свою продолжительную историю, как чьё-то любопытство заставляет их снабжать нашего солдата ржавым котлом; так что он задумчиво приступает к разжиганию костра, затем внезапно появляется щепотка соли, рядом появляется несколько красных картофелин, другой любезно делится половиной четверти фунта говядины; в то время как солдат сладко произносит изысканные обещания: "О, этот суп из топора, ох, этот волшебный топор! Ты никогда не пробовали ничего подобного, разве вам не повезло что я здесь? Суп из Топора становится легендой. И я помню твой заразительный восхищение его остроумием; и то как он объединил их своими пламенными обещаниями. Вот как я хочу видеть свои слова - я хочу чтобы они были пищей для людей.

С твоего разрешения, я решилась написать тебе письмо на Английском. Это странный феномен, выражать мои мысли тебе такими какие они есть: без прекращения и мысли необработанные. Я помню как подрастая Саня, делал нам выговор когда мы говорили по-английски в твоём присутствии дома - невежливые, некрасивые действия, которые случайно отталкивали тебя. Старший брат свирепо защищал тебя против моральной несправедливости нашей ассимиляции. Вспоминаю твоё молчание с которым ты, казалось смирилась с этим новым наследием, которое ты не могла разделить с нами. Негативные промежутки между иностранными звуками, которые осуждают нашу нелояльность. Как ты говорила делая паузы. Хотя перед нашим переездом, твой язык был моим родным языком; чистые детские воспоминания о звуке и согласовании значений, букв и интонаций между строк. Благодаря тебе, я всегда слышала пробелы между словами; возможности того, что они могут представлять, если ты достаточно сосредоточишься, все значения которые ещё не были изобретены.

Нежность (русского) языка вошла в мой слух с твоим смехом, а затем прослеживая за тобой буквы на страницах Азбуки, страницы, числа которые соотносились с твоими прикосновениями к каждому пальцу на моих руках: тройка всегда выглядела как раздвоенная вилка "ш". Сколько пальцев у меня на руке? Мы сидели в церкви и ты играла с моими пальцами, делая из них буквы, тихо смеясь со мной. Даже в тишине, твои движения пели кинетически. Эти редкие проявления любви, связанные с моим языковым сознанием. И что такое язык как не инструмент для игры и построения моста между мной и миром? И что должен был перенести этот мост? Маленькие записки в сложенных треугольниках для заметок, которые ребёнок осторожно передаёт во время занятий: "Ты меня любишь или нет?"

Теперь я учусь в аспирантуре в Нью Йорке, и ты всё ещё живёшь уютно среди друзей и в кругу семьи в Сакраменто где есть много мам как ты: размешивая тесто ранним утром, или в пути на рынок, поливая помидорные кусты и розы среди забора ранним вечером. Такой я тебя представляю когда сильно за тобой скучаю. Я хорошо помню: иногда твоя подруга Люба заезжает без предупреждения и вы пьёте горячий чай на пороге в сухую летнюю жару вместе. Вы всё ещё обмениваетесь рецептами, вы говорите о скидках на цены, твой быстрый функциональный русский (язык) изобилует английскими словами, обозначенный с разницей - странно, с любовью. По этим разговорам я скучаю больше всего. Ты просто президент безразличия к тому что ты говоришь. Но я, твоя дочь, как ты знаешь - премьер министр усмотрения и предельной бдительности. Я полностью сделана из отражения и внимания. Говоря с тобой по телефону ты - хватаясь за соломинки, пытаясь изобразить сцену моего нового дома в Нью Йорке, чтобы обьяснить мою новою жизнь, заикаясь пытаясь говорить на русском языке. В твоих паузах терпение. Выслушивая меня ты нежно смеёшься с моего разочарования в себе. О если бы я была больше как ты.

Восемнадцать лет спустя после принятия этого чуждого языка, и я пытаюсь примирить противоречивые величины (одну несущую воспоминания о моём прошлом, и другую - движущую силу в моё будущее), одну постоянно подавляющую другую, несмотря на мои усилия для их гармонизации. Несмотря на мои попытки отразить твою интуитивную частоту, неспешно пронизывающую телефонные линии, я терплю неудачу. Я помню, как восхищалась негативными пробелами: отсутствием кропотливых усилий, отсутствием напряжения - словесным пируэтом. Как сказать "словесный пируэт" по Русски? Или это как балет? Какая метафора лучше проговорит тебе? Может мне говорить по-домашнему? Пожалуйста скажи да.

В своей голове я бегала взад-вперёд между ними и пыталась понять оттенки и коннотации обоих наших языков, но мам, я устала, отвлеклась и сбилась с толку. Я не чувствую себя через чур Украинкой, но и не чувствую себя через чур Американкой; и лингвистически я существую на некотором космическом спектре ни того, ни другого. Временами я чувствую, что мне повезло, что я могу мельком взглянуть и посмотреть за эти (так сказать) завесы, что я получаю удовольствие он нюансов конкретного поворота фразы и сдвига интонации, и всё это влечёт за собой, когда ты называешь меня Мариной и не Мариной. Сказать по правде, мне очень радостно когда ты произносишь ту маленькую "к". Я никогда не говорила тебе об этом. Но как ты переводишь это? Как ты можешь начать приветствовать это святую тонкость? Английский язык никогда не сможет передать эту масштабность. У него нет такого диапазона. Он может заимствовать изображение только окольным путём, и я снова разочарованна этими беглыми словами и неадекватными предложениями. Как они могут достичь неба, даже если они постараются.

Они стараются.

Когда мы впервые переехали в Калифорнию в 2000 и я начала учить Английский, я была гипер-сознательной двенадцатилетний, справляющейся не только со странной подростковой психикой, но и с напряжением навигации, которое казалось нам всем опасным миром интенсивного гипер-индивидуализма. Я пошла в школу, чтобы войти в новое измерение моего существования. Тогда я возвращалась назад домой к тебе и была снова, тебе как дочь которую ты любишь и взращиваешь. Но я поменялась. я помню как ты и папа предупреждали нас о зле, о том как оно пытается искусить и захватить нас. Но это уже было в нас - загрязняющие согласные и гласные вошли в мою систему как яд. Я была подвержена риску с самого начала.

Но мы никогда не говорили о том что происходило в школе. Поэтому когда я старалась овладеть неуправляемым синтаксисом академического английского языка, мои учителя ввели в моё сознание императив "личного голоса"  -  окончательного символа этого зловещего индивидуализма - как будто без него я не смогла бы функционировать, чтобы сформировать единую связную мысль. Как будто они были неразделимые. И всё что я слышала, было то, что моих собственных слов в том порядке, в котором я их написала, было просто недостаточно. И что я должна была присвоить чей то другой голос. Того кто умнее меня. Кого то кто более американизированный. Что для меня было приоритетом было быть понятной любыми способами, чтобы перевести жужжание в моей голове во что-то близкое к разуму, собрать воедино предложения, которые будут приняты без насмешливого взгляда, озадаченной остановки. Я хотела быть уверенной в том что мои слова, собранные воедино в том порядке, который имеет для меня смысл, будут рисовать параллельный образ в уме другого. В своём письме я хотела доказать себе, моим учителям и моим сверстникам, что у меня был не только пытливый и "причудливый" ум, но и вполне разумный и проницательный. Я отчаянно хотела, чтобы А + Б равнялись В, и я хотела, чтобы мой читатель (кем бы он ни был) видел это уравнение с такой же ясностью, как и я. Более того, в моём письме и через него, я хотела стать личностью которая была бы понятной.

Я всё ещё стремлюсь к этому. Когда я говорю с тобой по телефону, и ты, как выразился мой профессор лингвистики "сочувствующий собеседник", помогаешь мне перевести мои мысли обратно ко мне. Это была моя серьёзность, что я совершенствовала все те поздние ночи, сочиняя и переписывая сочинение за сочинением в своей комнате, учась не спотыкайся через мои собственные слова или не быть необоснованно банальной. Я переливаю нити своих предложений, пробую на вкус и приправы, добавляю воды и кипячю в мозгу моей идеи, пока она не станет правильной. Именно этот труд продвигает меня.

Я стремлюсь к этому.

Я не помню когда началась моя навязчивая идея к письму. Однажды будучи в колледже я начала писать поэзию, но я никогда не могла показать её тебе. Неуклюжая близость этого была бы недипломатичной - чтобы раскрыть инсинуации, чтобы передать обнажённый смысл и открыть мою душу, - настолько деликатный. Были секреты, которые я хранила в своих новых языках, мой метод разделения наблюдений, который не подходил для украинского языка. Если бы я не прятался эти секреты, возможно они бы расширились в моём мозге, а возможно бы и нет.

Позже, в ранние годы, когда я работала в коллеже в качестве писателя "академии", я написала одно из своих первых "серьёзных" сочинений, в котором попросила писать так, как я думала, без притворства, не сдерживая искусство в моём мышлении. Я пыталась подражать твоему необузданному лиризму, рассеять тон на странице и посмотреть, будет ли он пет, как ты:

Одна из основных частей ангельского потенциала старика - его способность творить неуместные чудеса. В то время как в реальном мире чудес никогда не бывает, Маркес открывает нам мир, в котором не никакая глупость не должна восприниматься тривиально. Старику приписывают такие чудеса, как произращивание цветов из ран прокажённых, делать так чтобы зубы выросли во рту у слепого, и насмехаться с парализованного с почти выигрышной лотереей. Истинный критический читатель скажет, что эти так называемые чудеса вполне могут быть просто совпадениями и что старик никогда не сможет вызвать сверхъестественную активность. Хотя мы можем созерцать, мы никогда не узнаем, потому что с одной стороны - недисциплинированная и заботливая толпа, которая так или иначе покачивает историю, а с другой стороны - молчаливый иностранец. Воистину Маркес творит своё собственное волшебство, чтобы держать читателей поглощёнными, в то время как он насыщает их сладким и добродетельным безумием. ("Почему очень старые многие с огромными крыльями были волшебны", 2009)

Я немного съёживаюсь, делясь этой глупостью. Я знаю, ты будешь немного смеяться. Может, ты будешь шутить надо мной, прежде чем сидеть сложа руки и размышлять над этим рискованным усилием с моей стороны, чтобы воспринимать себя достаточно серьёзно, перед тем как я что то скажу. Даже в то время когда я это пишу, я знаю что это получится немного надуманным, несколько неловко изготовлено. Мне всё равно. Я против конвенции, правил которые казались мне беспочвенными и скучными. Я против существующего положения академической речи и, следовательно, мысли. Я не хотела исчезнуть в процессе моей языковой ассимиляции. Разве меня не достаточно уже исчезло? Инстинктивно я знала, что работаю над чем-то своим - и что это сделает для меня, даже если мне придётся стиснуть зубы и бороться с собственными дефицитом. Всё, что я делала, указывало на надежду, что если я буду продолжать читать постоянно растущий список великих людей (с некоторыми из которых ты очень хорошо знакома): Достоевский, Плат, Воннегут, Болдуин, Мураками, Сафран Фор, Райт, Лахири, М. Робинсон, Адицче, Сэлинджер, Гоголь; и если я продолжаю влюбляться в переплетение образов, в тщательный отбой слогов, то как слова звучат в моей памяти задолго до того, как они заставляют мои мысли танцевать; тогда, возможно, я произведу что-со своё, что-то, что, в конце концов, удовлетворит мои усилия. Я провела годы, экспериментируя, импровизируя, исследуя не только то, что говорили эти авторы, но и как они это делали. Я потратила много времени на то, чтобы научится играть с предложениями, и именно благодаря этой игре я, в конечном счёте, смогла начать создавать свой собственный стиль, который соответствовал бы шаблону моих мыслей. Мои мысли. 

Зачем пытаться вести хронику скуки? Почему я пытаюсь рассказать тебе о своей истории, о моём письме, когда нужно печь хлеб, когда нужно уделять время людям, и повседневные заботы, требующие внимания. Письме для меня устанавливает сумму, где сразу были кусочки, сегменты, остатки. Вопросы которые я раньше скрывала от тебя, теперь неожиданно требуют нового внимания. Части меня, которые не примиряются; то, что я люблю и ненавижу. Письмо даёт мне здание для размещения и упорядочения моих мыслей, которые порой ощущаются как поток контекстов и противоречивых интерпретаций - информационная перегрузка. При написании я могла бы придумать идею и повернуть её таким образом, изучая её углы, острые и гладкие края, то, как она касалась или раздражала другие края в моей голове. Это похоже на игру в шахматы, которую мы играли на кухонном столе с Ильёй или папой, учитывая следующий ход моего оппонента. Нет, это даже лучше чем игра. Я пишу, чтобы понять себя такой, какая я есть. Я пишу, чтобы понять себя (Понимаешь?) 

Можно сказать что я инвестирую себя в это. Даже при написании этого письма. Это ещё одна проблема, чтобы самовыразиться через строгие ограничения. Эти ограничения, насколько я понимаю, предназначены для ускорения творчества. В конце концов, необходимость является матерью изобретения. Это значит, что нужно говорить только самое важное самым лучшим и ясным способом. Это значит: печатать и редактировать, печатать и редактировать снова и снова. Это значит "убивать своих любимых", как говорит Фолкнер; отказ от посредственности ради исключительного: исключительного слова, референции, ритма, самого пафоса в заключительной строке (на память). Я скрупулёзна до абсурда, потому что ценности моей идеи требует этого. Я настаиваю на этом! Моё письмо представляет мой интеллектуальный пот с кровью и слёзы, и оно предназначено, чтобы оставить удар, проникнуть в мою голову и что-то переставить. 

Я могу сказать, не будучи драматичной, что написание некоторых сочинений, изменило мой собственный взгляд на жизнь. Исследование, которые я провела для одной из статей, дало мне контекст, в котором я нуждалась, чтобы увидеть, что наш опыт приезда в штаты в молодом возрасте имел контекст, и этот контекст прояснил бесконечное облако вокруг этого опыта. Я назвала это сочинение "Пересадка подростков и нравственное развитие: Взаимосвязь между коллективистским обществом среди подростков - трансплантатов в развитии нравственной идентичности", в котором я посвятила себя исследованию, которое впервые дало мне объективный взгляд на мою собственную личную историю взросления в доме постсоветской коллективистской этики. Я даже не знала это название; так было в нашем доме, причины наших решений были такими же старыми, как и наши ценности, такими же старыми, как сама земля. Ставить их под вопрос было бесполезно, даже греховно. В то же время мы были окружены этой крайне индивидуалистической капиталистической культурой Америки начала XXI века, и Америка вынудила нас провести переносный анализ, соединить точки, посмотреть в зеркало и сравнить, сопоставить, различить и измерить, противопоставить следующего парня, и как этого избежать? 

Когда я читала исследование, я много думала о тебе. Я думала о своих собственных разочарованиях по поводу твоих верных, непоколебимых разногласий и того, что показалось мне упрямством для адаптации. Ты никогда не учила английский. Я много думала о вине, которая пронизывала комнаты в доме, о твоём сопротивлении и присущем недоверии к переменам, о нашей нетерпении к этому сопротивлению. Это исследование помогло мне увидеть картину твоего потрясающего мужества. И написание этой статьи помогло мне примирить части себя, которые так долго путались: любовь и ненависть ведут войну внутри. 

Это способ работы, в котором я хочу функционировать как писательница. Я хочу сказать правду. И это должно начаться здесь, в тайных местах моего разума. Хотя я написала эту статью в высоко академическом жанре, предпочитаемом моим профессором, я всё же применила то же отражение, что и в своём собственном написании. В то время как я обсуждала то, что я узнала в исследовании, всё время, которое я представляла нам - невежественные, сбитые с толку, дезориентированные - слишком много спорили, рассматривая одну и ту же проблему с двух разных точек зрения: родители, старшие ребята, младшие дети; те, кто помнил наш первый дом и его традиции, и те, кто не понимал одержимости наблюдением за незнакомыми церемониями. Слишком игнорируя голоса друг друга. Если бы я могла вернутся в прошлое, я бы обнимала тебя намного больше. Я бы чаще говорила тебе, что ты хорошая мама. Чертовски хорошая мама (прости за выражение). Лишь после того, как я причитала эту статью самой себе после того, как написала её, я осознала какое влияние она оказывает на меня. Частицы, которые она переставляла в моём собственном мышлении, в том, как я видела своё прошлое, и твоё жизненно важное место в нём.

Когда ты увидишь слово, "подросток", то читай его как "Марина":

Когда люди говорят "культурный шок" в обсуждении опыта иммигрантов, это один из первых случаев, с которым должен столкнутся подросток из коллективисткой культуры. Расстраивает то, что умение, такое противостояние, которое кажется настолько нелогичным для трансплантации, часто бывает наиболее успешным в ситуации конфликта. Члены коллективных групп подчёркивают "подчинение индивидуальных интересов общему благу и общему желанию челнов общества жить в мире друг с другом" (668); ценить чувства других людей, чтобы поддерживать социальное равновесие ... В индивидуалистических культурах конфликт и формирование идентичности среди подростков идут рука об руку и необходимы для развития; следовательно, оно нормализовано и поддерживается. Коллективистские культуры вместо этого рассматривают конфликт как контрпродуктивный для развития. "Эти расходящиеся концептуализации задач развития у подростков связаны с межкультурным различием ... между независимым я и взаимозависимым я." (669). Подростки из коллективистского общества не получают пособие по прибытии в США, которое учит их этим основным навыкам. То, что раньше было естественным и нормализованным в предыдущем сообществе, теперь выглядит слабым и подчинённым. То, что раньше нравственно поощрялось и было благородно, теперь часто смешно и считается сверстниками наивным. Когда подростковый трансплантат сталкивается с этими противоречиями, он/она должен иметь поддержку и метакогнитивные знания, чтобы научится приспосабливайся к новой доминирующей культуре, не чувствуя себя предательством по отношению к основным принципам первой культуры.

Дети, воспитанные в такой культуре, подготовлены и приготовлены к тому типу общества, который ожидает, что они будут обладать этими качествами для целей продуктивного общества. Но что происходит с детьми и подростками, которые обусловлены и воспитаны для "неправильного общества"? Они должны научится приспосабливайся к обществу, в котором они оказываются. Крайне важно, чтобы учителя были готовы поддержать это обучение без слепой пропаганды культурных ценностей своего общества и стремления стереть существующие ценности во имя ассимиляции.

Эти предложения, которые несут с собой тяжесть для меня. Теперь я могу сказать тебе, что я написала часть этого для себя: чтобы обратиться к ребёнку, которым я была для вас. Неуклюжая, конфликтная, раненная, идеалистический ребёнок, который не знал, следует ли следовать кодексу чести или допрашивать противоречия и нарушать баланс, который ты и папа так усердно поддерживали. Но как мне создать идентичность, сопротивляясь самому воздуху, которым я дышу? Как мне жить в двух мирах? Я всего лишь один человек.

Я помню, как была очень взволнованной и звонила Даше после того, как представила свою статью и говорила о ней в течении нескольких часов. Я так обрадовалась, когда она подтвердила, что для меня было очень важно сказать, что я вспоминаю, как мы росли одинаково, удивлялись тем же, задавали одни и те же вопросы по своему. Я вздохнула с облегчением. Я проверила обоснованность моей идеи с кем-то, кто понимал, кто почувствовал бы то, что чувствовала я: это стеснение в груди перед лицом колоссального откровения. Мои слова сделали это. Но я не могу тебе позвонить. У меня просто не было языка.

Это письмо, которое я могу перечитать и ещё раз вспомнить  значение моих выводов. Идеи ясны, они не такие запутанные, так что это говорит о том, что мен становиться лучше. Это немного забавно; даже в этой статье я слышу немного моего профессора из этого летнего курса; но я не думаю, что это означает, что у меня нет голоса - я думаю, вместо этого, это служит данью уважения тому влиянию, которое её учение оказало на меня. Она позволила мне идентифицировать себя с материалом, иногда из-за моей собственной уязвимости, признавая, что события, описанные в сочинении, очень похожи на мои собственные, и она не уклонялась от этой уязвимости. Я оценила это доверие. И хотя я признаю ценность объективности в письменной форме, я долгая признать, что если есть какая-то необходимая последовательность в том, как писатель развивает писателя, уязвимость предшествует прагматизму.

Мама, я называю себя писателем, потому что это для меня очень важное. Я хочу внушить себе что с (англ.) языком можно играть, что он, как и мои собственные мысли, принадлежит исключительно мне. Это то, чему ты впервые научила меня в те прошлые годы; до Америки, до того, как закончилось наше детство, до того момента, когда мы исследовали всё, что нам дали. Ты бы провела нас до огромных зелёных пастбищ и позволила нам бегать по полям подсолнечника, пока ты доила нашу корову Лизу, Елизавету. Кто вообще назвал ты так корову? Иногда мы останавливались и отгоняли мух от её живота, её глаз, а иногда ты пела. Раньше ты говорила с ней, как будто она была твоей подругой, равной тебе. Ты раньше просила у неё молока. Хотя тебе не нужно было этого делать. Ты так многому научила нас, просто живя каждый день - просыпаясь на рассвете и ложась вечером вздыхая. Казалось что всё что ты делала было просто, выходя из дома, сначала выйдя за папу, а затем 18 лет спустя саженцем (эмигрантом) снова в Америке. Ты хранила свои языки как соловей в своей грудной клетке с места на место, и я представляю тебя сегодня, всё ещё поющую свои песни, всё ещё чирикая и беспокоясь, как ты обычно это делаешь.

Если бы я только могла взять тебя и хранить в своём кармане, то я бы это сделала. О да.

Двоя дочь:

вечная должница,

вечно восхищающаяся тобой


Marina Palenyy is a Ukrainian-American citizen: equal parts responsible and critical. Having exhausted childhood in Ukraine, Marina had the pleasure of being brought up a young adult, alongside her 9 siblings, in Sacramento, California where she first learned English at the budding age of 12. Now, a high school Writing teacher in the Bronx by day, and a student of Language and Literacy by night, Marina uses creative nonfiction writing to examine and relish in the nuance of multilingualism, excavating joy in the crevices between the two cultures. This love letter is dedicated to its recipient, my mother Nadezhda.

Read more from Digital Issue No. 16

Join Us!

Mercy, ingenuity, nuance, complex truths, guts and honor still matter! Join us in proclaiming so by purchasing, or giving the gift of, The New Engagement in print.

Order Today!

Follow Us

"You think your pain and your heartbreak are unprecedented in the history of the world, but then you read. It was books that taught me that the things that tormented me most were the very things that connected me with all the people who were alive, or who had ever been alive."
~ James Baldwin

Help us spread the ethos of compassion and understanding by joining our social media networks and sharing generously!

Contests & Prizes

Flash Fiction Contest
On May 1st, we announced the winners of our Flash Fiction Contest: Thomas Garcia (1st), Rick Krizman (2nd), and Rios de la Luz (3rd). Read more.

The James Baldwin Literature Prize
It is with great pleasure that we announce the winner of The James Baldwin Literature Prize of $1,000 to Hafsa Musa. Read more.

The New Engagement

The New Engagement endeavors a novel approach to discovering, introducing, and showcasing writers, artists, and filmmakers, by providing them digital and print platforms, while encouraging and supporting their social-consciousness.